Темный лес моих сноВ
"В пустыне снов душа блуждает, покоя вечного не знает!"(с)
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Темный лес моих сноВ > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Вчера — понедельник, 17 декабря 2018 г.
Литр ромашкового чая меня не подебил, может документалка про Лавкрафта... повелитель трав 21:24:41
Литр ромашкового чая меня не подебил, может документалка про Лавкрафта поможет уснуть да, конечно, лучший выбор; истории про хтонический ужосс полюбасику вызовут желание сладенько уснуть
Джером Сэлинджер "И эти губы, и глаза зеленые" чигур в сообществе Moramo 04:47:07

Homo Agens

Когда зазвонил телефон, седовласый мужчина не без уважительности спросил молодую женщину, снять ли трубку — может быть, ей это будет неприятно? Она повернулась к нему и слушала словно издалека, крепко зажмурив один глаз от света; другой глаз оставался в тени — широко раскрытый, но отнюдь не наивный и уж до того темно-голубой, что казался фиолетовым. Седовласый просил поторопиться с ответом, и женщина приподнялась — неспешно, только-только что не равнодушно — и оперлась на правый локоть. Левой рукой отвела волосы со лба.

— О господи, — сказала она. — Не знаю. А по-твоему как быть?

Седовласый ответил, что, по его мнению, снять ли трубку, нет ли, один черт, пальцы левой руки протиснулись над локтем, на который опиралась женщина, между ее теплой рукой и боком, поползли выше. Правой рукой он потянулся к телефону. Чтобы снять трубку наверняка, а не искать на ощупь, надо было приподняться, и затылком он задел край абажура. В эту минуту его седые, почти совсем белые волосы были освещены особенно выгодно, хотя, может быть, и чересчур ярко. Они слегка растрепались, но видно было, что их недавно подстригли — вернее, подровняли. На висках и на шее они, как полагается, были короткие, вообще же гораздо длиннее, чем принято, пожалуй даже, на «аристократический»­ манер.

— Да? — звучным голосом сказал он в трубку.

Молодая женщина, по-прежнему опершись на локоть, следила за ним. В ее широко раскрытых глазах не отражалось ни тревоги, ни раздумья, только и видно было, какие они большие и темно-голубые.

В трубке раздался мужской голос — безжизненный и в то же время странно напористый, почти до неприличия взбудораженный:

— Ли? Я тебя разбудил?

Седовласый бросил быстрый взгляд влево, на молодую женщину.

— Кто это? — спросил он. — Ты, Артур?
Подробнее…
— Да, я. Я тебя разбудил?

— Нет-нет. Я лежу и читаю. Что-нибудь случилось?

— Правда я тебя не разбудил? Честное слово?

— Да нет же, — сказал седовласый. — Вообще говоря, я уже привык спать каких-нибудь четыре часа…

— Я вот почему звоню, Ли: ты случайно не видал, когда уехала Джоана? Ты случайно не видал, она не с Эленбогенами уехала?

Седовласый опять поглядел влево, но на этот раз не на женщину, которая теперь следила за ним, точно молодой голубоглазый ирландец-полицейский, а выше, поверх ее головы.

— Нет, Артур, не видал, — сказал он, глядя в дальний неосвещенный угол комнаты, туда, где стена сходилась с потолком. — А разве она не с тобой уехала?

— Нет, черт возьми. Нет. Значит, ты не видал, как она уехала?

— Да нет, по правде говоря, не заметил. Понимаешь, Артур, по правде говоря, я вообще сегодня за весь вечер ни черта не видел. Не успел я переступить порог, как в меня намертво вцепился этот болван-то ли француз, то ли австриец, черт его разберет. Все эти паршивые иностранцы только и ждут, как бы вытянуть из юриста даровой совет. А что? Что случилось? Джоанна потерялась?

— О черт. Кто ее знает. Я не знаю. Ты же знаешь, какова она, когда налакается и ей не сидится на месте. Ничего я не знаю. Может быть, она просто…

— А Эленбогенам ты звонил? — спросил седовласый.

— Звонил. Они еще не вернулись. Ничего я не знаю. Черт, я даже не уверен, что она уехала с ними. Знаю только одно. Только одно, черт подери. Не стану я больше ломать себе голову. Хватит с меня. На этот раз я твердо решил. С меня хватит. Пять лет. Черт подери.

— Послушай, Артур, не надо так волноваться, — сказал седовласый. — Во-первых, насколько я знаю Эленбогенов, они наверняка взяли такси, прихватили Джоанну и махнули на часок-другой в Гринвич-Вилледж. Скорее всего, они все трое сейчас ввалятся…

— У меня такое чувство, что она развлекается там на кухне с каким-нибудь сукиным сыном. Такое у меня чувство. Она, когда налакается, всегда бежит на кухню и вешается на шею какому-нибудь сукиному сыну. Хватит с меня. Клянусь богом, на этот раз я твердо решил. Пять лет, черт меня…

— Ты откуда звонишь? — спросил седовласый. — Из дому?

— Вот-вот. Из дому. Мой дом, мой милый дом. О черт.

— Слушай, не надо так волноваться… Ты что… ты пьян, что ли?

— Не знаю. Почем я знаю, будь оно все проклято.

— Ну погоди, ты вот что. Ты успокойся. Ты только успокойся, — сказал седовласый. — Господи, ты же знаешь Эленбогенов. Скорей всего, они просто опоздали на последний поезд. Скорей всего, они с Джоанной в любую минуту ввалятся к тебе с пьяными шуточками и…

— Они поехали домой.

— Откуда ты знаешь?

— От девицы, на которую они оставили детей. Мы с ней вели весьма приятную светскую беседу. Мы с ней закадычные друзья, черт подери. Нас водой не разольешь.

— Ну, ладно. Ладно. Что из этого? Может, ты все-таки возьмешь себя в руки и успокоишься? — сказал седовласый. — Наверно, они все прискачут с минуты на минуту. Можешь мне поверить. Ты же знаешь Леону. Уж не знаю, что это за чертовщина, но, когда они попадают в Нью-Йорк, всех их сразу одолевает это самое коннектикутское веселье, будь оно неладно. Ты же сам знаешь.

— Да, да. Знаю. Знаю. А, ничего я не знаю.

— Ну, конечно, знаешь. Попробуй представить себе, как было дело. Эти двое, наверно, просто силком затащили Джоанну…

— Слушай. Ее сроду никому никуда не приходилось тащить силком. И не втирай мне очки, что ее кто-то там затащил.

— Никто тебе очки не втирает, — спокойно сказал седовласый.

— Знаю, знаю! Извини. О черт, я с ума схожу. Нет, я правда тебя не разбудил? Честное слово?

— Если б разбудил, я бы так и сказал, — ответил седовласый. Он рассеянно выпустил руку женщины. — Вот что, Артур. Может, послушаешься моего совета? — Свободной рукой он взялся за провод под самой трубкой. — Я тебе серьезно говорю. Хочешь выслушать дельный совет?

— Д-да. Не знаю. А, черт, я тебе спать не даю. И почему я просто не перережу себе…

— Послушай меня, — сказал седовласый. — Первым делом, это я тебе серьезно говорю, ложись в постель и отдохни. Опрокинь стаканчик чего-нибудь покрепче на сон грядущий, укройся…

— Стаканчик? Ты что, шутишь? Да я, черт подери, за последние два часа, наверно, больше литра вылакал. Стаканчик! Я уже до того допился, что сил нет…

— Ну ладно, ладно. Тогда ложись в постель, — сказал седовласый. — И отдохни, слышишь? Подумай, ну что толку вот так сидеть и мучиться?

— Да, да, понимаю. Я бы и не волновался, ей-богу, но ведь ей нельзя доверять! Вот клянусь тебе. Клянусь, ей ни на волос нельзя доверять. Только отвернешься, и… А-а, что говорить… Проклятье, я с ума схожу.

— Ладно. Не думай об этом. Не думай. Может ты сделать мне такое одолжение? — сказал седовласый. — Попробуй-ка выкинуть все это из головы. Похоже, ты… честное слово, по-моему, ты делаешь из мухи…

— А знаешь, чем я занимаюсь? Знаешь, чем я занимаюсь?! Мне очень совестно, но сказать тебе, чем я, черт подери, занимаюсь каждый вечер, когда прихожу домой? Сказать?

— Артур, послушай, все это не…

— Нет, погоди. Вот я тебе сейчас скажу, будь оно все проклято. Мне просто приходится держать себя за шиворот, чтоб не заглянуть в каждый стенной шкаф, сколько их есть в квартире — клянусь! Каждый вечер, когда я прихожу домой, я так и жду, что по углам прячется целая орава сукиных сынов. Какие-нибудь лифтеры! Рассыльные! Полицейские!..

— Ну, ладно. Ладно, Артур. Попробуй немного успокоиться, — сказал седовласый. Он бросил быстрый взгляд направо: там на краю пепельницы лежала сигарета, которую закурили раньше, до телефонного звонка. Впрочем, она уже погасла, и он не соблазнился ею. — Прежде всего, — продолжал он в трубку, — я тебе сто раз говорил, Артур: вот тут-то ты и совершаешь самую большую ошибку. Ты понимаешь, что делаешь? Сказать тебе? Ты как нарочно — я серьезно говорю, — ты просто как нарочно себя растравляешь. В сущности, ты сам внушаешь Джоанне… — Он оборвал себя на полуслове. — Твое счастье, что она молодец девочка. Серьезно тебе говорю. А по-твоему, у нее так мало вкуса, да и ума, если уж на то пошло…

— Ума! Да ты шутишь? Какой там у нее, к черту, ум! Она просто животное!

Седовласый раздул ноздри, словно ему вдруг не хватило воздуха.

— Все мы животные, — сказал он. — По самой сути все мы — животные.

— Черта с два. Никакое я не животное. Я, может быть, болван, бестолочь, гнусное порождение двадцатого века, но я не животное. Ты мне этого не говори. Я не животное.

— Послушай, Артур. Так мы ни до чего не…

— Ума захотел. Господи, знал бы ты, до чего это смешно. Она-то воображает, будто она ужасная интеллектуалка. Вот где смех, вот где комедия. Читает в газете театральные новости и смотрит телевизор, покуда глаза на лоб не полезут, значит, интеллектуалка. Знаешь, кто у меня жена? Нет, ты хочешь знать, кто такая моя жена? Величайшая артистка, писательница, психоаналитик и вообще величайший гений во всем Нью-Йорке, только еще не проявившийся, не открытый и не признанный. А ты и не знал? О черт, до чего смешно, прямо охота перерезать себе глотку. Мадам Бовари, вольнослушательница курсов при Колумбийском университете. Мадам…

— Кто? — досадливо переспросил седовласый.

— Мадам Бовари, слушательница лекций на тему «Что нам дает телевидение». Господи, знал бы ты…

— Ну ладно, ладно. Не стоит толочь воду в ступе, — сказал седовласый. Повернулся и, поднеся два пальца к губам, сделал женщине знак, что хочет закурить. — Прежде всего, — сказал он в трубку, — черт тебя разберет, умный ты человек, а такта ни на грош. — Он приподнялся, чтобы женщина могла за его спиной дотянуться до сигарет. — Серьезно тебе говорю. Это сказывается и на твоей личной жизни, и на твоей…

— Ума захотел! Фу, помереть можно! Боже милостивый! А ты хоть раз слыхал, как она про кого-нибудь рассказывает, про какого-нибудь мужчину? Вот выпадет у тебя минутка свободная, сделай одолжение, попроси, чтобы она тебе описала кого-нибудь из своих знаковых. Про каждого мужчину, который попадается ей на глаза, она говорит одно и то же: «Ужасно симпатичный». Пусть он будет распоследний, жирный, безмозглый, старый…

— Хватит, Артур, — резко перебил седовласый. — Все это ни к чему. Совершенно ни к чему. — Он взял у женщины зажженную сигарету. Она тоже закурила. — Да, кстати, — сказал он, выпуская дым из ноздрей, — а как твои сегодняшние успехи?

— Что?

— Как твои сегодняшние успехи? Выиграл дело?

— Фу, черт! Не знаю. Скверно. Я уже собирался начать заключительную речь, и вдруг этот Лисберг, адвокат истца, вытащил откуда-то дуру горничную с целой кучей простынь в качестве вещественного доказательства, а простыни все в пятнах от клопов. Брр!

— И чем же кончилось? Ты проиграл? — спросил седовласый и опять глубоко затянулся.

— А ты знаешь, кто сегодня судил? Эта старая баба Витторио. Черт его разберет, почему у него против меня зуб. Я и слова сказать не успел, а он уже на меня накинулся. С таким не сговоришь, никаких доводов не слушает.

Седовласый повернул голову и посмотрел, что делает женщина. Она взяла со столика пепельницу и поставила между ними.

— Так ты проиграл, что ли? — спросил он в трубку.

— Что?

— Я спрашиваю, дело ты проиграл?

— Ну да. Я еще на вечере хотел тебе рассказать. Только не успел в этой суматохе. Как по-твоему, шеф полезет на стену? Мне-то плевать, но все-таки как по-твоему? Очень он взбесится?

Левой рукой седовласый стряхнул пепел на край пепельницы.

— Не думаю, что шеф непременно полезет на стену, Артур, — сказал он спокойно. — Но, уж надо полагать, и не обрадуется. Знаешь, сколько времени мы заправляем этими тремя паршивыми гостиницами? Еще папаша нашего Шенли основал…

— Знаю, знаю. Сынок мне рассказывал уже раз пятьдесят, не меньше. Отродясь не слыхивал ничего увлекательнее. Так вот, я проиграл это треклятое дело. Во-первых, я не виноват. Чертов псих Витторио с самого начала травил меня, как зайца. Потом безмозглая дура горничная вытащила эти простыни с клопами…

— Никто тебя не винит, Артур, — сказал седовласый. — Ты хотел знать мое мнение — очень ли обозлится шеф. Вот я и сказал тебе откровенно…

— Да знаю я, знаю… Ничего я не знаю. Кой-черт! В крайнем случае могу опять податься в военные. Я тебе говорил?

Седовласый опять повернулся к женщине — может быть, хотел показать, как терпеливо, даже стоически он все это выслушивает. Но она не увидела его лица. Она нечаянно опрокинула коленом пепельницу и теперь поспешно собирала пепел в кучку; она подняла глаза секундой позже, чем следовало.

— Нет, Артур, ты мне об этом не говорил, — сказал седовласый в трубку.

— Ну да. Могу вернуться в армию. Еще сам не знаю. Понятно, я вовсе этого не жажду и не пойду на это, если сумею выкрутиться по-другому. Но, может быть, все-таки придется. Не знаю. По крайней мере, можно будет забыть обо всем на свете. Если мне опять дадут тропический шлем, и большущий письменный стол, и хорошую сетку от москитов, может быть, это будет не так уж…

— Вот что, друг, хотел бы я вправить тебе мозги, — сказал седовласый. — Очень бы я этого хотел. Ты до черта… Ты ведь вроде неглупый малый, а несешь какой-то младенческий вздор. Я тебе это от души говорю. Из пустяка раздуваешь невесть что…

— Мне надо от нее уйти. Понятно? Еще прошлым летом надо было все кончить, тогда был такой разговор — ты это знаешь? А знаешь, почему я с нею не порвал? Сказать тебе?

— Артур. Ради всего святого. Этот наш разговор совершенно ни к чему.

— Нет, погоди. Ты слушай. Сказать тебе, почему я с ней не порвал? Так вот, слушай. Потому что мне жалко ее стало. Чистую правду тебе говорю. Мне стало ее жалко.

— Ну, не знаю. То есть, я хочу сказать, тут не мне судить, — сказал седовласый. — Только, мне кажется, ты забываешь одно: ведь Джоанна взрослая женщина. Я, конечно, не знаю, но мне кажется…

— Взрослая женщина! Да ты спятил! Она взрослый ребенок, вот она кто! Послушай, вот я бреюсь — нет, ты только послушай, — бреюсь, и вдруг здрасьте, она зовет меня через всю квартиру. Я недобрит, морда вся в мыле, иду смотреть, что у нее там стряслось. И знаешь, зачем она меня звала? Хотела спросить, как по-моему, умная она или нет. Вот честное слово! Говорю тебе, она жалкое существо. Сколько раз я смотрел на нее спящую, и я знаю, что говорю. Можешь мне поверить.

— Ну, тебе виднее… я хочу сказать, тут не мне судить, — сказал седовласый. — Черт подери, вся беда в том, что ты ничего не делаешь, чтобы исправить…

— Мы не пара, вот и все. Коротко и ясно. Мы совершенно друг другу не подходим. Знаешь, что ей нужно? Ей нужен какой-нибудь здоровенный сукин сын, который вообще не станет с ней разговаривать, — вот такой нет-нет да и даст ей жару, доведет до полнейшего бесчувствия — и пойдет преспокойно дочитывать газету. Вот что ей нужно. Слаб я для нее, по всем статьям слаб. Я знал, еще когда мы только поженились, клянусь богом, знал. Вот ты хитрый черт, ты так и не женился, но понимаешь, перед тем как люди женятся, у них иногда бывает вроде озарения: вот, мол, какая будет моя семейная жизнь. А я от этого отмахнулся. Отмахнулся от всяких озарений и предчувствий, черт дери. Я слабый человек. Вот тебе и все.

— Ты не слабый. Только надо шевелить мозгами, — сказал седовласый и взял у молодой женщины зажженную сигарету.

— Конечно, я слабый! Конечно, слабый! А, дьявольщина, я сам знаю, слабый я или нет! Не будь я слабый человек, неужели, по-твоему, я бы допустил, чтобы все так… А-а, что об этом говорить! Конечно, я слаб… Господи боже, я тебе всю ночь спать не даю. И какого дьявола ты не повесишь трубку? Я серьезно говорю. Повесь трубку, и все.

— Я вовсе не собираюсь вешать трубку, Артур. Я хотел бы тебе помочь, если это в человеческих силах, — сказала седовласый. — Право же, ты сам себе худший…

— Она меня не уважает. Господи боже, да она меня и не любит. А в сущности, в самом последнем счете и я тоже больше ее не люблю. Не знаю. И люблю, и не люблю. Всяко бывает. То так, то эдак. О черт! Каждый раз, как я твердо решаю положить этому конец, вдруг почему-то оказывается, что мы приглашены куда-то на обед, и я должен где-то ее встретить, и она является в белых перчатках, или еще в чем-нибудь таком… Не знаю. Или я начинаю вспоминать, как мы с ней в первый раз поехали в Нью-Хейвен на матч принстонцев с йельцами. И только выехали, спустила шина, а холод был собачий, и она светила мне фонариком, пока я накачивал эту треклятую шину… ты понимаешь, что я хочу сказать. Не знаю. Или вспомнится… черт, даже неловко… вспомнятся дурацкие стихи, которые я ей написал, когда у нас только-только все начиналось. «Чуть розовеющая и лилейная, и эти губы, и глаза зеленые…» Черт, даже неловко… Эти строчки всегда напоминали мне о ней. Глаза у нее не зеленые… у нее глаза как эти проклятые морские раковины, чтоб им… но все равно, мне вспоминается… не знаю. Что толку говорить? Я с ума схожу. И почему ты не повесишь трубку? Серьезно…

— Я совсем не собираюсь вешать трубку, Артур. Тут только одно…

— Как-то она купила мне костюм. На свои деньги. Я тебе не рассказывал?

— Нет, я…

— Вот так взяла и пошла к Триплеру, что ли, и купила мне костюм. Сама, без меня. О черт, я что хочу сказать, есть в ней что-то хорошее. И вот забавно, костюм пришелся почти впору. Надо было только чуть сузить в бедрах… брюки… да подкоротить. Черт, я хочу сказать, есть в ней что-то хорошее…

Седовласый послушал еще минуту. Потом резко обернулся к женщине. Он лишь мельком взглянул не нее, но она сразу поняла, что происходит на другом конце провода.

— Ну-ну, Артур. Послушай, этим ведь не поможешь, — сказал он в трубку. — Этим не поможешь. Серьезно. Ну, послушай. От души тебе говорю. Будь умницей, разденься и ложись в постель, ладно? И отдохни. Джоанна скорей всего через минуту явится. Ты же не хочешь, чтобы она застала тебя в таком виде, верно? И вместе с ней скорей всего ввалятся эти черти Эленбогены. Ты же не хочешь, чтобы вся эта шатия застала тебя в таком виде, верно? — Он помолчал, вслушиваясь. — Артур! Ты меня слышишь?

— О господи, я тебе всю ночь спать не даю. Что бы я ни делал, я…

— Ты мне вовсе не мешаешь, — сказал седовласый. — И нечего об этом думать. Я же тебе сказал, я теперь сплю часа четыре в сутки. Но я бы очень хотел тебе помочь, дружище, если только это в человеческих силах. — Он помолчал. — Артур! Ты слушаешь?

— Ага. Слушай. Вот что. Все равно я тебе спать не даю. Можно я зайду к тебе и выпью стаканчик? Ты не против?

Седовласый выпрямился и свободной рукой взялся за голову.

— Прямо сейчас? — спросил он.

— Ну да. То есть если ты не против. Я только на минутку. Просто мне хочется пойти куда-то и сесть, и… не знаю. Можно?

— Да, отчего же. Но только, Артур, я думаю, не стоит, — сказал седовласый и опустил руку.-То есть я буду очень рад, если ты придешь, но, уверяю тебя, сейчас ты должен взять себя в руки, и успокоиться, и дождаться Джоанну. Уверяю тебя. Когда она прискачет домой, ты должен быть на месте и ждать ее. Разве я не прав?

— Д-да. Не знаю. Честное слово, не знаю.

— Зато я знаю, можешь мне поверить, — сказал седовласый. — Слушай, почему бы тебе сейчас не лечь в постель и не отдохнуть, а потом, если хочешь, позвони мне опять. То есть если тебе захочется поговорить. И не волнуйся ты! Это самое главное. Слышишь? Ну как, согласен?

— Ладно.

Седовласый еще минуту прислушивался, потом опустил трубку на рычаг.

— Что он сказал? — тотчас спросила женщина.

Седовласый взял с пепельницы сигарету — выбрал среди окурков выкуренную наполовину. Затянулся, потом сказал:

— Он хотел прийти сюда и выпить.

— О боже! А ты что?

— Ты же слышала, — сказал седовласый, глядя на женщину. — Ты сама слышала. Разве ты не слыхала, что я ему говорил? — Он смял сигарету.

— Ты был изумителен. Просто великолепен, — сказала женщина, не сводя с него глаз. — Боже мой, я чувствую себя ужасной дрянью.

— Да-а, — сказал седовласый. — Положение не из легких. Уж не знаю, насколько я был великолепен.

— Нет-нет. Ты был изумителен, — сказала женщина. — А на меня такая слабость нашла. Просто ужасная слабость. Посмотри на меня.

Седовласый посмотрел.

— Да, действительно, положение невозможное, — сказал он.-То есть все это настолько неправдоподобно…

— Прости, милый, одну минутку, — поспешно сказала женщина и перегнулась к нему. — Мне показалось, ты горишь! — Быстрыми, легкими движениями она что-то смахнула с его руки. — Нет, ничего. Просто пепел. Но ты был великолепен. Боже мой, я чувствую себя настоящей дрянью.

— Да, положение тяжелое. Он, видно в скверном…

Зазвонил телефон.

— А черт! — выругался седовласый, но тотчас снял трубку. — Да?

— Ли? Я тебя разбудил?

— Нет, нет.

— Слушай, я подумал, что тебе будет интересно. Сию минуту ввалилась Джоанна.

— Что? — переспросил седовласый и левой рукой заслонил глаза, хотя лампа светила не в лицо ему, а в затылок.

— Ага. Вот только что ввалилась. Прошло, наверно, секунд десять, как мы с тобой кончили разговаривать. Вот я и решил тебе позвонить, пока она в уборной. Слушай, Ли, огромное тебе спасибо. Я серьезно — ты знаешь, о чем я говорю. Я тебя не разбудил, нет?

— Нет, нет. Я как раз… нет, нет, — сказал седовласый, все еще заслоняя глаза рукой, и откашлялся.

— Ну вот. Получилось, видно, так: Леона здорово напилась и закатила истерику, и Боб упросил Джоанну поехать с ними еще куда-нибудь выпить, пока все не утрясется. Я-то не знаю. Тебе лучше знать. Все очень сложно. Ну и вот, она уже дома. Какая-то мышиная возня. Честное слово, это все подлый Нью-Йорк. Я вот что думаю: если все наладится, может, мы снимем домик где-нибудь в Коннектикуте. Не обязательно забираться уж очень далеко, но куда-нибудь, где можно жить по-людски, черт возьми. Понимаешь, у нее страсть — цветы, кусты и всякое такое. Если бы ей свой садик и все такое, она, верно, с ума сойдет от радости. Понимаешь? Ведь в Нью-Йорке все наши знакомые — кроме тебя, конечно, — просто психи, понимаешь? От этого и нормальный человек рано или поздно поневоле спятит. Ты меня понимаешь?

Седовласый все не отвечал. Глаза его за щитком ладони были закрыты.

— Словом, я хочу сегодня с нею об этом поговорить. Или, может быть, завтра утром. Она все еще немножко не в себе. Понимаешь, в сущности, она ужасно славная девочка, и если нам все-таки еще можно хоть как-то все наладить, глупо будет не попробовать. Да, кстати, я заодно попытаюсь уладить эту гнусную историю с клопами. Я уж кое-что надумал. Ли, как по-твоему, если мне прямо пойти к шефу и поговорить, могу я…

— Извини, Артур, если ты не против, я бы…

— Ты только не думай, я не потому тебе звоню, что беспокоюсь из-за моей дурацкой службы или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного. В сущности, меня это мало трогает, черт подери. Просто я подумал, если бы удалось не слишком лезть вон из кожи и все-таки успокоить шефа, так дурак я буду…

— Послушай, Артур, — прервал седовласый, отнимая руку от лица, — у меня вдруг зверски разболелась голова. Черт ее знает, с чего это. Ты извинишь, если мы сейчас кончим? Потолкуем утром, ладно? — Он слушал еще минуту, потом положил трубку.

Женщина тотчас начала что-то говорить, но он не ответил. Взял с пепельницы не докуренную ею сигарету и поднес было к губам, но уронил. Женщина хотела помочь ему отыскать сигарету — еще прожжет что-нибудь, — но он сказал, чтобы она, ради всего святого, сидела смирно, — и она убрала руку.


скачать здесь http://smartfiction­.ru/prose/pretty-mou­th-and-green-my-eyes­/
и читать лучше тоже там

Категории: Литература, Дж. Сэлинджер
пятница, 14 декабря 2018 г.
Герой Советского Союза Булгаков Пётр Семёнович чтобы помнили. Viktor Efimov 20:01:42
 ­­

Булгаков Пётр Семёнович
род. в 1911 в пос. Красный Лог ныне Аннинского р-на Воронежской обл. в семье крестьянина,
Русский.
Образование начальное.
Работал в колхозе, с 1938 - грузчиком на маслозаводе в пос.Абрамовка Таловского р-на.
В Советской Армии с 1941.
С началом Великой Отечественной войны в действующей армии.
Стрелок 1035-го стрелкового полка (280-я стрелковая дивизия, 60-я армия, Центральный фронт)
рядовой Булгаков 29.9.1943 в бою за с.Ротичи Чернобыльский р-н Киевской обл.)
проявил мужество и отвагу.
Участвуя в отражении контратаки противника, лично уничтожил до взвода фашистов.
Погиб в этом бою.
7.10.1943 ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Награжден орденом Ленина, медалью.
Похоронен в с.Страхолесье Чернобыльского р-на.
В парке г.Чернобыль установлена мемориальная доска.
четверг, 13 декабря 2018 г.
... Hua Cheng 23:41:33
Все таки благословение небожителей мне нравится больше, чем магистр :-?­
Я жёлтая пыль, я пустыни мираж... panda21 12:48:08
Я жёлтая пыль, я пустыни мираж,
Полынь и ковыль я сплетаю в витраж,
Но в вихрях пустыни, в песчаных зыбях
Всегда и отныне я вижу Тебя.
Ты ликом прекрасен, ты светел и горд,
Тебя ликованьем встречает народ,
В гармонии линий ты жрец и король,
Я – ветер пустыни. Я – жажда и боль.

И я ненавижу, так как люблю,
Все то, что мешает быть рядом с тобой,
Ни с кем на двоих я тебя не делю
Ни в юдоли этой, ни в жизни иной.

Случится ль тебе проходить по мосту –
Полынью сквозь камни его прорасту;
Пройдешь ли в долине по кромке воды –
Ковылью твои я укрою следы.
Где звонких небес расстилается синь,
От века не вянут ковыль и полынь,
И там я предам смерти, полной огня,

Всех тех, кто с тобой разлучает меня.

Ведь я ненавижу, так как люблю,
Всех тех, кто мешает быть рядом с тобой,
Ни с кем на двоих я тебя не делю
Ни в юдоли этой, ни в жизни иной.

Но мне не понять, почему вновь и вновь
Я ненависть жну, ты – вкушаешь любовь;
О брат мой Озирис, о, дай же ответ –
В чем так провинился изменчивый Сет?
Так пускай города обращаются в пыль,
Пускай их захватят полынь и ковыль,
И кобра на камне оставит свой след –
Где я побывал, там Тебя больше нет!

Ведь я ненавижу так, как люблю,
И чувство иное неведомо мне,
Смотрюсь, словно в зеркало, в душу твою,
Тебя убивая, стою в стороне…
* в.и.ш.н.е.в.с.к.и.й 01:44:05
почему у меня такие проблемы с языками?

старослав еще как-то понимала, пока не пошла реконструкция слов

латынь тоже перестаю понимать потихоньку

про английский вообще молчу

нужно больше времени уделять языкам, но где мне взять это время? почему в сутках всего лишь 24 часа…
вторник, 11 декабря 2018 г.
короче ос кaнадa в сообществе •NOTEBOOK• 20:45:18

мама не хотела,­ папа не старалс­я

­­
Хайме Рейес
Часто его называют просто Рей. Иногда его ошибочно называют "Джейме", потому как латиницей оно пишется как Jaime, что самого Хайме несколько раздражает.
24 года, испанского происхождения.


Способность: Внутренний порок
Способность Хайме позволяет ему управлять иллюзиями. Физически этой способностью невозможно нанести вред; проблема в том, что она может сделать с информацией, поступающей в мозг. Рейес вынуждает видеть, слышать и чувствовать то, что хочется ему самому, и из-за такого разнообразия функций его иллюзий становится сложно отличать реальность от внушаемых образов. Способен создавать иллюзии чувств и эмоций.
Хайме не способен хоть как-то манипулировать чужой памятью. Однако, стоит отметить, что иллюзии он может применять и на себя в том числе, выборочно для себя изменяя поступающую в мозг информацию. Грубо говоря, он и сам себе анестетик, и антидепрессант.
Минус способности Рея в том, что она слишком легко выходит из-под контроля; он частенько "фонит" достаточно безвредными иллюзиями, автоматически перекидывая на других людей свои эмоции. Кроме того, от него практически всегда пахнет цветами, как от ходячего цветочного магазина, что тоже по сути просто иллюзия. Такие вещи не несут в себе никакой опасности, и могут быть пресечены Хайме, если ему просто об этом сказать; сил они тоже практически не отнимают из-за своей безвредности и легкости. Другое дело, что любые стимуляторы мозговой деятельности и сознания несут в себе фатальное влияние на способность. Алкогольное опьянение или наркотическое вызовет у него потерю контроля над собой, и тогда уже он может существенно попортить жизнь окружающим, создавая полномасштабные иллюзии. Такие вещи оставляют его самого практически без сил, и приходится долго восстанавливаться. Препараты из раздела ноотропов существенно повышают и без того большое влияние его сил на окружающих. В моменты паники он так же может неосознанно защищать себя с помощью иллюзий, и чем сильнее в нем подсознательное желание самозащиты, тем больший вред он способен нанести.


Хайме родом из Майами. Его жизнь начиналась вполне обычно - школа-друзья-кружки­, беготня по дворам, шумные вечера на берегу Майами-бич, где он жил со своими родителями. В годы его юности набирала силу "Гильдия", помаленьку захватывавшая североамериканский континент. И тогда это еще была достаточно благородная организация эсперов; Хайме очень хотел туда попасть, но он не обладал никакой способностью. Во всяком случае, он так думал.
Школьные будни неминуемо включают в себя первые подростковые ошибки, осторожные шажки в жизни, когда хочешь нового - и в итоге бьешься об острые углы реальности. В том числе и первые пьянки с друзьями, когда пробуешь некачественный алкоголь в некачественных количествах. Для пятнадцатилетнего Хайме уже давно стало ясно, что с ним что-то не так. Когда ему было весело, веселились и люди рядом с ним; когда он плакал, плакали остальные. Но когда на обычной подростковой вписке подружка мальчика внезапно начала вести себя так, будто вот-вот захлебнется, стало не до шуток. До Хайме с трудом дошло, что он четко осознает, что видит и ощущает девчонка; то же чувствовал он, когда свалился в канал с мостика. Вот только она полностью переживала все ощущения, и после этого (помимо того, что едва не задохнулась) ее психика немного пострадала.
Как свойственно всем детям, Рею стало любопытно. Он экспериментировал много, и не стоит приводить тут суть этих экспериментов, которые привели в конечном итоге к тому, что напавший на него однажды грабитель с ножом сошел с ума. Им заинтересовалась Гильдия, и в 19 Хайме числился ее официальным членом, где его способностью занялись на достаточно серьезном уровне.
С приходом Фицджеральда ко власти, Гильдия резко перестала быть таким приятным местом. Вслед за главой Рей был вынужден приехать в Японию, но активного участия в действиях не принимал - ему и не говорили, поскольку до "основного состава" он не дослужился, и его не трогали. Да и когда она распалась, Хайме был только рад выползти оттуда и выпорхнуть на свободу. Приличия ради он даже выучил японский перед поездкой, и теперь развлекается, оставшись пока в этой стране.


­­Первая встреча с Хайме определенно станет достаточно запоминающимся событием в вашей жизни. Даже если можно предположить, что человека с похожим набором качеств вы уже могли встречать, то ничего, хотя бы отдаленно похожего на это нечто, все равно не найдется. Как бы вы не искали.
Первое впечатление, которое он на вас произведет - гиперактивный, гипертрофированный экстраверт. Он рвется общаться всегда, везде и со всеми, как моряк дальнего плавания в бордель. И, что самое интересное, общаться с ним правда очень приятно. Он легко общается со всеми, вне зависимости от возраста, пола, гендерной и расовой принадлежности, ориентации и положения в организации. Общается легко и на абсолютно любые темы, что, впрочем, не мешает ему вставлять в разговор всякие подколы и шуточки. Короче, дружелюбие Хайме на высоте, и каким-то неведомым образом (на самом деле очень даже ведомым, но про это потом) он умудряется располагать к себе людей. Иногда его дружелюбие настолько на высоте, что это начинает надоедать.
Хайме приставуч, болтив безмерно, не ценит чужого пространства чуть более, чем полностью, и выражает свои эмоции слишком уж ярко. Ко всем он относится одинаково тепло и ласково; и даже слишком ласково, поскольку он легко называет даже малознакомых людей "солнышками" и "котиками", любит физические контакты, даже если их не любите вы, и в целом излучает счастье и позитив. Он ведет себя слишком беззаботно, временами даже инфантильно и по-детски невинно, задирая других и радуясь мелочам. Это не значит, что его интеллект, скажем так, ниже среднего; просто Хайме такой по жизни, таков уж его характер, и с этим ничего не поделать. Иногда Рей успокаивается или устает, и из него не с такой силой бьет энергия. Иногда он грустит; но это только наедине с собой, Рейес не привык показывать свои внутренние переживания на людях. Ребяшливость Рейеса уходит на задний план только тогда, когда вокруг образуется пиздец массового масштаба. И тогда становится очевидным, что этот, казалось бы, ни на что (кроме мемов) не годный человек за всей этой своей показной беззаботностью и легкой манерой поведения обладает незаурядным умом и жестким стержнем внутри. Если ситуация дошла до того момента, когда все уже не просто горит, а взрывается к чертям собачьим - Хайме становится серьезным и собранным, а его холодный взгляд так и пронизывает насквозь. Эти "стальные" нотки проскальзывают иногда и в его обычном поведении; словно напоминание того, что Рей не так прост, как кажется.
Двойственность проскальзывает и в общении - с ним можно говорить не только на бездумные и легкие темы. С одинаковым успехом Рейес поддерживает и задушевные беседы о новых мемах, и достаточно тяжелые разговоры, в которых требуется поддержать собеседника. Вопрос только в том, захочет ли этого он сам? Он достаточно тепло относится к своим друзьям, но человека, которого он впервые видит и/или по каким-то причинам недолюбливает, он, скорее всего, просто проигнорирует. Это в лучшем случае; в худшем ему хватит мозгов еще и сделать побольнее, как-нибудь прокомментировав ситуацию или съязвив на эту тему. Впрочем, если вы его друг, Хайме будет вам рад хоть в третьем часу ночи чтобы ебнуть чайку и поговорить за жизу.
Рей, пусть и выглядит как хренов распиздяй, довольно серьезно подходит к тем вещам, которые выполнить действительно надо. Он даже в определенной степени ответственный, и всегда завершает задания в срок. Однако, "действительно надо" - это понятие растяжимое; если ему поручить что-то недостаточно серьезное и ответственное, с него станется тянуть до последнего, и начинать что-то делать примерно ночью перед дедлайном (но он все равно сделает). Поэтому никогда не стоит поручать ему вещи вроде бумажной волокиты.
Часто на первый план Рейеса встает личная выгода. Часто - это всегда, когда решения Хайме при этом не вредят никому (или вредят недостаточно сильно, чтобы обернуться потом пиздецом). Он, во всяком случае, старается, чтобы не вредили. А вообще, личные желания перманентно тащат его на своем поводке, и он просто берет и делает то, что ему хочется. И да, это учитывая то, что чувства большей части незнакомых ему людей ему вовсе неинтересны. И всплесками альтруизма он тоже не страдает. Вообще ни капли.
Существо он достаточно скрытное. Если внезапно вы захотите узнать о Хайме поподробнее - вы обнаружите, что о себе он практически никогда не треплется. И дело не только в инфе вроде откуда он или кто его родня; душа у испанца тоже закрыта практически ото всех, и чтобы заслужить его доверие в этом плане, придется очень постараться. Все привыкли видеть его в хорошем расположении духа, беззаботным и легким человеком; в этот самый момент, оставшись наедине сам с собой, Рей может дойти и до серьезного селфхарма. По этой же причине он не любит одиночество и предпочитает находиться хотя бы в маленькой, но компании.
Хайме независим и упрям. В ответ на попытки поставить его на место он либо язвит, либо просто их игнорирует, делая вид, что не слышит. Особенно невосприимчив он становится, если на него начинают орать или ругают его. В таком случае можно смело считать, что до него не дойдет вообще ничего, потому что через секунду он забудет, о чем с ним говорили. Лишь только приказам своего непосредственного начальства он подчиняется полностью и беспрекословно; остальные же люди, даже если они выше его в иерархии, не имеют для Рейеса никакого значения.
Вместе с тем сам Рей проявляет хорошие лидерские качества. Связано ли это с тем, что люди как-то подсознательно к нему тянутся? Очевидно да, поскольку под командованием испанца люди все равно успешно работают, кооперируются и выполняют поставленные задачи. И все это может сопровождаться той же ребяшливостью и как будто бы беззаботностью Хайме, который на самом деле активно участвует в процессе наравне со всеми. Какой же он лидер, если не покажет достойный пример?
Может с легкой улыбкой довести до слез кого угодно. И еще, дам вам хороший совет - осторожнее с его иллюзиями!
Привычки: От нервов или чувств вроде страха, депрессии и грусти может начать вышивать на себе, пока никто не видит. Обливается лидокаином, прокалывает неглубоко кожу иголкой и просто шьет. Кроме этого, всегда кладет в чай лимон, в кофе лимон и вообще всюду куда возможно кладет лимон; теребит свои длинные ногти, если накладывает на себя женскую иллюзию; и практически никогда не заправляет свою постель.
Слабости: Алкоголь, от которого Хайме развозит мгновенно. Боится выключающегося света в метро или лифте; все с тех же лифтах постоянно появляется навязчивая мысль об оборванных троссах. Не любит оставаться в одиночестве, один на один со своими темными мыслями, которые толкают его на плохие поступки.
Любит: Какао, горячий шоколад и молочные коктейли. Ему очень нравится выращивать растения дома, это его скромное хобби, которое скоро поглотит весь штаб Варии. Так же любит мило с кем-нибудь чаевничать и уютную атмосферу. У себя в закромах хранит примерно 20 сортов разного чая, потому что он любит чай, МНОГО ЧАЯ. Любит все пушистое. А еще любит физические контакты.
Не любит: Ненавидит чувствовать боль, поэтому если жизнь толкает его на селфхарм - использует анестетики. Не любит болеть, и душевную боль тоже очень не любит. Терпеть не может когда на него орут или читают ему нотации. Тошнит от тушеных овощей и музыки метал и тяжелый метал.


• Хайме был родом из испаноговорящей семьи, поэтому воспитывался как билингв. Помимо английского и испанского, говорит на японском.
• Довольно быстро ушел из-под родителькой опеки, поэтому к 24-м годам может похвастаться изрядной самостоятельностью.­ Рей прекрасно готовит, особенно сладости, а еще в совершенстве умеет заваривать чай и делать вкусный кофе.
• Любит выращивать цветы. Дома у него ими заставлены почти все подоконники и полки на стенах.
• Собирает покемонов в нинтенде. Уже лет как пять...
• Ужасно слаб к алкоголю, поскольку из-за иллюзий никогда его практически не пил, и пить так и не научился.
• Может здорово постоять за себя и физически, если возникнет необходимость.


Общий вид: Выглядит как раз на свой возраст. Не больше, ни меньше, свой двадцатник с хвостиком вполне оправдывает. С первого взгляда складывается впечатление человека либо неаккуартного, либо потрепанного жизнью - Хайме не особо заботит свой внешний вид, для него главное удобство, а не красота. Движения у него плавные, мягкие, такая же и походка - немного пружинистая, словно он не знает, в какой момент ему нужно вдруг дернуться и прыгнуть, как дикому коту.
Рост: 187 сантиметров.
Волосы: Отросшие аж до самых плеч, неаккуратные и нестриженые, часто находятся в творческом беспорядке. Насыщенного черного цвета, которому завидуют все крашеные брюнетки (и натуральные иногда тоже). Достаточно мягкие и классные на ощупь. Из-за своей длины часто подобраны в хвостик. Единственное, что Рея в волосах не устраивает, так это то, что они вьются.
Глаза: Насыщенный зеленый, этакий вырвиглазной зеленый электрик. Иногда кажется совершенно неестественным, что это настоящий цвет глаз, а не линзы.
Черты лица: Нормальные, мужественные, уже без юношеской плавности и угловатости. Если из-за волос его можно было в детстве спутать с девочкой, то сейчас - едва ли такое представится возможным.
Телосложение: Довольно поджарое и суховатое, но вместе с этим - весьма спортивное, тут вам и кубики, и бицепсы с трицепсами. Ничего лишнего нет и в помине.
Кожа: Бледная, несмотря на изрядное количество испанской крови. Загорает плохо.
Отличительные черты: Широкие могучие брови - самая шикарная часть личика Хайме (после его глаз, конечно же). Балуется с иллюзиями. Иногда "по приколу" меняет себе цвет волос на зеленый, или цвет радужки на белый.
Одежда: Одевается обычно так, как удобно - кеды, джинсы, всякие футболки-толстовки и черный пиджак с неизменно закатанными до локтя рукавами/удобная куртка. За одеждой следит не особо, как и за модой. Часто одевается ОЧЕНЬ вызывающе и ярко.